Pravmisl.ru


ГЛАВНАЯ













Историзм в древнерусской литературе

Сотериологический историзм в древнерусской литературе

Автор: Махновец Татьяна Александровна

Проблема историзма имеет сегодня характер не только научный, но и общекультурный. Постмодернизм, исчерпавший себя, в научной литературе охарактеризован уже как постисторизм. Но можно ли утверждать, что урон, нанесенный представлением о невозможности нового (постмодернизм – «после нового»), в достаточной степени осознан? Эпоха постмодернизма оставила «культурное пространство, лишенное каких-либо приоритетов»; вместе с другими ценностями упраздненными оказались чувство истории и смысл человеческой жизни. Христианство видит в обновлении задачу каждого человека, не отделимую от задачи истории человечества.

Русская православная культура обладает огромным богатством – многовековой литературой Древней Руси, способной сегодня стать опорой в борьбе с недобрым наследством, оставленным эпохой постмодернизма. Успехи отечественной медиевистики второй половины XX века связаны с представлением о целостности средневековой литературы как литературы «одной темы и одного сюжета. Этот сюжет – мировая история, и эта тема – смысл человеческой жизни».


К сожалению, исследования медиевистов XX века сохранили следы вынужденных ограничений, умолчаний, что требует сегодня внесения определенных дополнений, уточнений в формулировках, терминологии. Но уточнений чрезвычайно осторожных, с уважением к высочайшему профессионализму отечественных медиевистов, их трудам, основанным на глубоких текстологических изысканиях.

Вниманием к историзму пронизано литературоведение минувшего века. Применительно к литературе древнерусской Д.С. Лихачевым был введен термин «средневековый историзм», заключающий в себе мысль о недопустимости вымысла, об ограничении содержания произведений средневековых писателей событиями реальными? действительно происходившими или считавшимися таковыми.

А.Н. Робинсон употреблял термин «исторический символизм», акцентируя внимание на событиях, реальность которых может казаться сомнительной. При этом оказались уравнены истоки поэтики дохристианских преданий в летописи и повествование о позднейших событиях летописцемхристианином: в обоих случаях исследователь видел единый ритуальносимволический тип литературной изобразительности («ритуал воспроизведен образцово и возымел действие»).

Православным исследователем историзм, обнаруживаемый в древнерусских литературных памятниках разных жанров, может быть назван историзмом сотериологическим6. К такому определению подводят именно результаты исследований, выполненных в прошлом веке. Д.С. Лихачев неоднократно обращал внимание на важную особенность работы древнерусских книжников: впечатление величия мировой истории, соотнесенность конкретного события, единичной судьбы с движением истории в мировых масштабах они обеспечивали обращением к истории священной.

Термин «сотериологический историзм» не нуждается в подробном объяснении, так как спасение – цель и смысл жизни каждого христианина (в литературном произведении герой может быть безымянным или обладать именем, известным многом поколениям), в спасении же – смысл, цель истории народа, страны и человечества. В древнерусской словесности проявляется то ощущение человеком себя во времени, которое С.С. Аверинцев применительно к литературе византийской обозначил словомстяжением «уженоещене».

Личное спасение древнерусскими книжниками никогда не противопоставлялось общественному служению (противопоставление такого рода можно встретить лишь в позднейшей литературе, например в публицистике Серебряного века): идеей служения книжное слово Древней Руси объединяло человека и историю. Известно, что образ князя долго оставался в центре внимания писателей, что объясняется не их сервилизмом, а представлением об ответственности княжеского служения, до сих пор сохранившимся в молитвах святым князьям. Обращаясь к благоверному князю Александру Невскому, мы и сегодня говорим: «Ты великое возложенное на тя служение тщательно проходил еси, и нас твоею помощию пребывати коегождо, в неже призван есть, настави».

Княжеское служение не ограничивается ратным трудом, защитой родной земли от нападений. Долг князя – защита всех слабых – вдовиц, сирот; важнейшее княжеское качество – милость. Каждодневность духовного труда в условиях княжеского служения предстает в «Поучении» Владимира Мономаха, где убедительно выражено единство долга княжеского и долга христианского.

Именно князья стали первыми русскими святыми, прославленными Церковью. По мнению Б.А. Успенского «Борис и Глеб определяют парадигму русской святости», убиение их в 1015 году по приказу Святополка осмыслялось русским составителем паремийного чтения, посвященного князьямстрастотерпцам, в соотнесенности с первым убийством в истории человечества – убийством Авеля: первородный грех принес зло на землю, с искупительной жертвы начинается человеческая история и история русская. В трактовке преподобного Нестора, автора другого «Чтения о Борисе и Глебе», князьястрастотерпцы защитили Русскую землю от козней дьявола, замыслившего братоубийственную рознь для погубления новых христиан: защитили тем, что не обнажили меча ради сохранения своей жизни. Анонимное же «Сказание о Борисе и Глебе» в заключительной похвале святым подчеркивает их некняжеское смирение.

В этом произведении обычно отмечается писательское мастерство, обнаруживающее себя в контрастности двух сцен убиения, в различном поведении братьев перед лицом смерти: глубокой внутренней готовности к ней, проявленной Борисом, и мольбе Глеба: «Не деите мене, братия моя милая и драгая! <…> Не пожьнете мене отъ жития не съзрела, не пожьнете класа, не уже съзьревъша, нъ млеко безълобия носяща! Не порежете лозы не до коньца въздрастъша, а плодъ имуща!». Но в поведении Глеба проявляется не только его «беззащитная юность»; слова, обращенные к убийцам, содержат мысль об осознании молодым князем жизненной задачи духовного возрастания как еще далекой от исполнения, но требующей его. Недозрелый колос, лоза, имеющая плод, еще не достигший зрелости, – образы не только поэтичные, но и точные в свете динамической задачи каждого человека ? возрастания, духовного совершенствования.

«Мужества ради и смирения» прославлен чудотворениями князь Муромский Петр, о чем сказано во вступлении к житию Петра и Февронии Муромских. Мужественный победитель змея представлен ЕрмолаемЕразмом как призванный победить «змея» в самом себе, пройдя через цепь испытаний, духовно возрастая через смирение. «Смиренное самодержство» – источник мира и благополучия в граде Муроме.

Монашество, как известно, занимало в средневековой Руси (с ее жесткой социальной структурой) особое положение – положение как бы вне феодальных рамок. Тем примечательнее внимание книжников к участию монашества в конкретных событиях и трактовка жизненного пути монаховаскетов в житиях и патериковых рассказах. Преподобный Прохор Печерский, известный тем, что единственной пищей ему служила лебеда, творил чудеса милосердия, питая хлебом из лебеды голодающих киевлян. Неудача в попытке преподобного Феодосия Печерского уйти в Святую Землю осмыслена Нестором в ее промыслительном значении: великий подвижник сохранен тем самым для Русской земли.

Благословение преподобным Сергием Радонежским князя Дмитрия Ивановича и русских войск на ратный подвиг – ключ к пониманию воинского служения, защиты отечества, важность которого подтверждается последующими страницами русской истории. Стремление преподобного Сергия и его многочисленных учеников к пустынножительству стало началом освоения и освящения – молитвенным подвигом, совершенством жизни подвижников – бескрайней лесной пустыни.

Многосторонний характер просветительской деятельности святителя Стефана Пермского представлен преподобным Епифанием Премудрым в житийном произведении, стиль которого средневековые книжники назвали «плетением словес» за его сложную орнаментальность. Священная история помогает агиографу сохранить в веках подвиг святителя Стефана во всех важнейших аспектах его служения – как «апостола», «евангелиста», «законодавца», «крестителя», «проповедника»... Доказательное объяснение каждого определения вводит повествование о событиях в Пермской земле в историю, цель и смысл которой – спасение. Если обычно житие сопоставимо с иконой, то житие Стефана Пермского может быть соотнесено с высоким иконостасом, начиная с его пророческого ряда. Причиной многословности, обычно отмечаемой исследователями в стиле «плетения словес», в этом произведении является истинное богатство его содержания, включающее еще и сложность, разнообразие чувств автора, хорошо знавшего святителя Стефана.

Другим древнерусским писателем – иноком Фомой, перу которого принадлежит «Слово похвальное о благоверном великом князе Борисе Александровиче», тот же стиль сознательно используется как источник средств украшения, создания драгоценного венца тверскому князю, прославления его как «самодержавного государя», достойного встать во главе всей Русской земли. Среди многочисленных цитат, которыми изобилует «Слово», обращает на себя внимание образ евангельского источника, с которым христианство «до Рускыя земли простреся», образ, имеющий концептуальное значение в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона, ставшего для многих образцом осмысления событий, связанных с крещением Руси. Идея спасительности крещения, преображения всей Русской земли, пронизывающая радостью праздничную проповедь Илариона, здесь предельно редуцирована, почти утрачена.Традиционность средневековой литературы здесь обернулась инерцией, общим местом, облегчающим работу профессионалакнижника, способного блеснуть цитатой в новом контексте. Произведение не церковное, а светское, придворное, репрезентативное по характеру, политическое по целям отходит от простоты и глубины представлений о единстве целей и смысла жизненного пути человека и истории в высоком смысле. И в этом, повидимому, проявляется определенная закономерность, что подтверждается обращением к другому светскому и политическому сочинению – посланию царя Ивана Грозного князю Андрею Курбскому. В самом начале послания напоминание о крещении Руси связывается не с идеей спасения, а с утверждением исконности «самодержавства», законно унаследованного царем Иваном. Русская история, обозначенная перечнем князей, славных своими победами, призвана подтвердить важнейшее для автора утверждение в качестве несомненного: «А жаловати есмя своихъ холопей волны, а и казнити волны же есми были».

Сотериологический характер историзма обнаруживается не в каждом древнерусском литературном памятнике. «Повесть о Дракуле» в качестве главного персонажа имеет реальное лицо (это румынский князь Влад Цепеш). На восприятие ее как исторического повествования средневековым читателем было указано Д.С. Лихачевым. Но идеи спасения она не содержит. Это произведение беллетристическое. Можно вполне уверенно сказать, что его занимательность не связана жестко с интересами средневекового читателя, так как это занимательность триллера, находящая спрос и сегодня.

Сотериологический историзм не является качеством только средневековой литературы, не может быть объяснен средневековым мировоззрением, отошедшим в прошлое. Когда события требуют участия в них, когда человек видит необходимость осознания причин бедствий, испытаний, государственных потрясений, тогда в произведения разных эпох, разных жанров возвращается сотериологический историзм. Примеров такого осмысления недавнего прошлого мы видим немало в сочинениях XVII века о Смутном времени. Спустя три века православные писатели восприняли революционную смуту XX столетия так же, как их древнерусские предшественники современные им события: как следствие греховности, как испытания, в которых очищается покаянием и духовно возрастает человек, без чего невозможно и возрождение России.

 

Купить зеркальный цифровой фотоаппарат

 
< Предыдущая   Слудующая >